Текст представляет собой развернутые дневниковые заметки рассерженного, рефлексирующего рассказчика — Тяпушкина — сочетающие яркие бытовые зарисовки, автобиографические откровения и философско‑социальные рассуждения. Первая часть служит прологом: автор отчитывается о своих постоянных попытках «взяться за роман», о страхах перед собственной несостоятельностью наблюдателя и одновременно — о пробуждении идеи показать, как целое поколение «должно пропасть» во имя чужого дела. В качестве иллюстрации он подробно останавливается на одном публичном эпизоде — похоронах Тургенева, где жалобы на нелепость обряда, совпадения символов (лавры и «терн колючий», речь об астрономии, казачий эскадрон) ведут к ощущению бессмысленной, навязчивой тяготы общественного ритуала.

Дальше идут живые этюды о провинции: сцены на станции (мальчик‑извозчик), красивая, но нищая деревня, бесправное положение женщин и детей, пьянство, безнадёжность, рейды «курляндцев» и бессилие крестьян. Автор фиксирует ясность деревенской логики — «почему» становится понятным — и одновременно тревожится: зачем всё это, к какому итогу ведёт? Центр повествования — конфликт между призывом к самопожертвованию ради абстрактного «общего блага» и личной моральной слабостью: рассказчик признаётся в ужасной мысли об убиении собственного ребёнка и подробно возвращается к происхождению этой тягости — суровое детство при отце‑священнике у острога, школьный режим, систематическое уничтожение личного «я».

Ключевой мотив — «язва правды»: чтение, просвещение и совесть сделали людей неспособными жить в иллюзиях; они вынуждены сознавать свою вину и ответственность, и это распирает их, рождает крики «довольно!» у тех, кто уже устал от сознательного негодования. Особая фигурка — «человечек», отзывчивый приятель рассказчика, комбинация чувствительности и поверхностной реставрации вкуса (купленные картины, театры, «кадрили») — символ интеллектуала в растерянности: он то пламенно кричит о «мужике», то сам погружается в эстетические развлечения.

Авторы заметок нащупывают выход: не пустая театральная «реставрация», а практическая, честная работа среди народа — реальное учение, лечение, устранение нужды — как путь к подлинной личности и нравственному возрождению. На этом кризисе личного и общественного строится моральный финал: сознание собственной ничтожности подталкивает не к праздности, а к конкретному труду во имя общего блага. Текст сочетает сатиру, душевное исповедание и призыв к ответственности; он фиксирует драму русского интеллигента, раздираемого между желанием «быть» и требованием «быть для других».